Хто такі совки, або Антологія совка. Частина 3

20 июля 2013, 19:44
голова громадської організації "Інститут суспільних ініціатив", юрист
0
264
Хто такі совки, або Антологія совка. Частина 3

«И вот когда он вылупит из себя мировую революцию, Энгельса и угнетенных малайцев и тому подобные галлюцинации, а займется чисткой сараев – прямым своим делом, - розруха исчезнет сама собой».

Ці слова, адресовані завороженим більшовицькою пропагандою люмпенам, «людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на двести, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают собственные штаны», Михайло Булгаков (Михаил Булгаков) вклав в уста професора медицини Філіпа Філіповича Преображенського, центрального персонажа повісті «Собаче серце». Розруха в творі постає універсальною метафорою «революції» 1917 року. Злісний «контрреволюціонер» Преображенський, виставляючи за двері Швондера з товаришами («Вы ненавистник пролетариата, - горячо сказала женщина. / Да, я не люблю пролетариата, - печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку»), не терпить самого слова «контрреволюція»: «Ничего опасного! – с жаром возразил Филипп Филиппович, - никакой контрреволюции! Кстати, вот еще слово, которое я совершенно не выношу! Абсолютно неизвестно, что под ним скрывается! Черт его знает! Так я говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих словах нет. В них лишь здравый смысл и жизненная опытность…».          

Образ «революції» 1917 року [її події найчастіше й не мали нічого спільного з тим самим «здравым смыслом»] як «другого народження» був улюбленим у совєтській пропаганді. Усього й розмов, що «кто-нибудь «заново родился» или после революции, или в результате какого-то последующего события, например коллективизации».

Створена «революцією» 1917-го року совєтська держава, з якою так тісно було пов’язане повсякденне життя її громадян, була своєрідним гібридом. З одного боку, вона залишалася революційною, покликаною змінити світ, зберігаючи схильність до насилля, нетерпимість і підозри. З другого боку, вона переходила до патерналістської версії «государства всеобщего благосостояния», особливо в поствоєнний період.

Якщо оцінити, які моделі й метафори радянської держави можуть допомогти зрозуміти щоденну практику homo sovieticus, то постають кілька можливостей.

По-перше, радянське суспільство можна описати як в’язницю або казарму. Проглядаються ті ж елементи регламентації, суворої дисципліни, з власним, часто незрозумілим для сторонніх, кодексом поведінки.

Другий спосіб представлення радянського суспільства – порівняння його зі школою закритого типу, наприклад, школою-інтернатом. Школа – закрита установа з власними звичаями й дисципліною. Учні часто помічають і потай висміюють лицемірність офіційних шкільних проповідей та їх невідповідність поведінці вчителів. Школа (як «школа соціалізму») – ключова метафора для суспільних інститутів, від профсоюзів до армії.

Третя метафора – «благотворительная столовая или фонд помощи пострадавшим (от голода, землетрясения, наводне ния и т.д.)».

«Советские граждане мастерски умели изображать себя благородными бедняками; они считали, что давать им еду, одежду и крышу над головой — обязанность государства. Весьма возможно, что, будучи благородными бедняками, они чувствовали себя обязанными трудиться, но труд и благосостояние не казались им взаимосвязанными понятиями. Целый ряд свойственных советским гражданам и свидетельствующих о привычке к иждивенчеству и выпрашиванию поведенческих навыков, описанных выше, соответствует модели благотворительной столовой как нельзя лучше. Клиент благотворительной столовой не ощущает себя участником программы самосовершенствования, в отличие от школьника, нет у него и сильного страха наказания и ощущения потери свободы, характерных для заключенных и армейских рядовых. Он может быть или не быть благодарен организаторам столовой, хотя периодически упрекает их за то, что дают мало супа или приберегают лучшие блюда для любимчиков. В основном, однако, он видит в благотворительной столовой только источник необходимых ему благ и судит о ней в первую очередь по количеству и качеству этих благ и по тому, насколько легко они ему достаются» (SHEILA FITZPATRICK. EVERYDAY STALINISM. ORDINARY LIFE IN EXTRAORDINARY TIMES: SOVIET RUSSIA IN THE 1930S. NEW YORK OXFORD OXFORD UNIVERSITY PRESS, 1999. – С. 136).

Що ж допомагало виживати в таких нелюдських умовах? Однією з рятівних соломинок був гумор чи, радше, сарказм.  «Сокращенное название коммунистической партии в 1930-е гг., ВКП, деревенские остряки расшифровывали как «второе крепостное право», а в прочтении некоторых молодых ленинградцев само название СССР звучало как «Смерть Сталина спасет Россию». ОГПУ расшифровывали как «О, Господи! Помоги убежать» или (если читать справа налево) — «Убежишь — поймают, голову отрубят» (Soviet Youth. Twelve Komsomol Histories / Ed. N.K.Novak-Deker. In-stitut der Erforschung der UdSSR. Series 1. № 51. Munich, 1959. - P. 120-121.)

«Мишенью многих анекдотов служили стахановцы, на которых смотрели как на любимчиков режима. «Что дают?» — спрашивает в очереди глухая старушка. «Дают по морде», — отвечает кто-то. «Всем или только стахановцам?»

В другом анекдоте речь идет о награждении доярок-стахановок. В торжественной обстановке первой доярке вручают радиоприемник, второй — патефон, третьей — велосипед. Выходит четвертая — «передовая свинарка». Председатель с благоговейным волнением вручает ей «полное собрание сочинений нашего любимого товарища Сталина». Тишина. Голос из задних рядов: «Так ей, с*ке, и надо» (Soviet Youth. Twelve Komsomol Histories / Ed. N.K.Novak-Deker. In-stitut der Erforschung der UdSSR. Series 1. № 51. Munich, 1959. - P. 34).

Як пише Шейла Фіцпатрік (Sheila Fitzpatrick), «Для homo sovieticus государство было вездесущим и играло центральную роль в его жизни.

Во-первых, оно являлось официальным распределителем товаров и почти монопольным их производителем, так что даже черный рынок в основном оперировал государственной продукцией и в значительной степени опирался на государственные связи.

Во-вторых, все горожане, будь то рабочий или машинистка, учитель или продавец в магазине, работали на государство: альтернативних работодателей практически не существовало.

В-третьих, государство не уставало регулировать жизнь своих граждан, издавая и требуя бесконечное число различных документов и справок, без которых становились невозможными простейшие операции в повседневной жизни. Как признавали все, включая высших руководителей, советский бюрократический аппарат, незадолго до того сильно увеличенный, дабы иметь возможность решать целый ряд новых задач, и потому полный неопытных и некомпетентных работников, был неповоротливым, громоздким, неэффективным, нередко — продажным.

Правовой процесс шел очень медленными темпами, и действия чиновников сверху донизу носили печать произвола и фаворитизма. Граждане сознавали, что отданы на милость чиновничества и властей; они бесконечно строили догадки о людях «наверху» и о том, какие сюрпризы те им готовят, но чувствовали себя бессильными как-то повлиять на них. Даже анекдоты, которые любили рассказывать советские люди, невзирая на опасность быть обвиненными в «антисоветских разговорах», как правило, касались не тещи, не сексуальных и даже не национальных тем, а бюрократов, коммунистической партии и НКВД.

В 1935 г. Сталин провозгласил: «Жить стало лучше, веселее». Эта фраза, без конца повторявшаяся советской пропагандой, была одним из самых популярных лозунгов 1930-х гг. Ее носили на плакатах демонстранты, помещали в виде «шапки» в новогодних выпусках газет, писали на транспарантах в парках и исправительно-трудовых лагерях, цитировали в речах, пели в песне, исполнявшейся ансамблем Красной Армии, — а порой ее сердито передразнивали те, чья жизнь не становилась лучше.

Новая «сталинская» Конституция СССР 1936 г. обещала советским гражданам кучу гражданских прав, включая свободу собраний и свободу слова, однако на деле не предоставила ни одного из них.

Развитию сатирических талантов у населения немало способствовала статья Конституции, утверждавшая, вслед за Марксом, принцип: «Кто не работает, тот не ест». «Неправда, — говорил один остряк, — на самом деле у нас все наоборот: кто работает, тот не ест, а кто не работает, тот ест». Другой предлагал заменить лозунг «Кто не работает, тот не ест» другим: «Кто работает, тот должен есть»

Согласно мифу о «светлом будущем», советский народ, вооруженный знанием исторических законов, выведенных Марксом, мог быть уверен, что награда будет. В ходе Октябрьской революции 1917 г. пролетариат во главе с большевиками сверг эксплуататоров-капиталистов, сосредоточивших все богатства в руках меньшинства и обрекших большинство на нужду и лишения. Конечная цель пролетарской революции — социализм. Это предначертание и осуществлялось в 1930-е гг., как показывали индустриализация и уничтожение мелкого капиталистического предпринимательства, призванные заложить экономический фундамент социализма. С отменой эксплуатации и привилегий, ростом производства и производительности социализм обязательно принесет изобилие, и уровень жизни повысится. Следовательно, светлое будущее обеспечено.

Бдительность — т.е. неусыпная подозрительность — являлась одной из важнейших составляющих коммунистического менталитета. По словам Димитрова, хороший коммунист должен был «постоянно проявлять величайшую бдительность по отношению к врагам и шпионам, тайно проникающим в наши ряды». Коммунист, который не был непрерывно начеку, т.е. не питал бесконечных подозрений относительно своих сограждан и даже товарищей по партии, не выполнял своего долга перед партией и впадал в «правый уклон». Враги были повсюду и, что самое ужасное, часто маскировались. Коммунист всегда должен был быть готов «разоблачить» тайных врагов и показать их «настоящее лицо».

У коммунистов, как у масонов, было множество ритуалов. Они были братьями, и братство их в некотором смысле носило тайный характер. Статус обязывал коммунистов владеть эзотерическим языком. У них были свои особо почитаемые символы, как, например, красное знамя, своя история, в том числе и мартирология, которую должен был знать каждый коммунист. Имелся у них и свод сакральных текстов, включающий произведения Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина; кроме того, от них требовалось постоянно изучать новые добавления к этому своду в виде последних речей Сталина и важнейших резолюций Политбюро. Атмосфера тайны окружала партийную манеру общения обиняками, полностью понятными лишь посвященным, принятый в партии эзопов язык. Исключенный из партии оказывался изгнан из этого сообщества, отторгнут от общей цели; говоря словами Бухарина на процессе, он был «изолированный от всех, враг народа, в положении нечеловеческом, в полной изоляции от всего, что составляет суть жизни».

«Не доводите меня до отчаяния», — писал один коммунист, которому угрожало исключение при менее экстремальных обстоятельствах, и добавлял следующий патетический постскриптум: «Сейчас весна, скоро майский праздник. Люди будут радоваться жизни, веселиться, я же буду в душе рыдать. Неужели все может вот так рухнуть? Разве я могу стать врагом партии, которая меня создала? Нет, это какая-то ошибка».

Одним из главных ритуалов, демонстрирующих проявление бдительности, являлась чистка — периодическая проверка членов партии с целью удалить нежелательные элементы. В эпоху Культурной Революции такие чистки проходили и во всех правительственных учреждениях, внося оживление в повседневную бюрократическую рутину. Процедура начиналась с изложения лицом, проходящим чистку, своей биографии. Затем следовали вопросы от комиссии по чистке и присутствующих в зале. Вопросы могли касаться любого аспекта политической или частной жизни данного лица: «Чем он занимался до 1917 года и в Октябрьские дни, был ли на фронте, арестовывался ли до революции? Имел ли расхождения с партией? Пьет ли?.. Что думает о Бухарине и правом уклоне, о кулаке, пятилетке, китайских событиях?.. Правда ли, что у него личный автомобиль и хорошенькая жена из актрис?.. Венчался ли в церкви? Крестил ли сына?.. За кого вышла замуж его сестра?»

У советской власти была своеобразная привычка самой создавать себе врагов, а потом подозревать их в заговоре против государства. Впервые она поступила так, объявив, что все представители определенных социальных классов и сословий — в первую очередь бывшие дворяне, представители буржуазии, священники и кулаки — по определению являются «классовыми врагами», обозленными потерей своих привилегий и готовыми ввязаться в контрреволюционный заговор, чтобы вернуть их. Следующим шагом по этому пути была предпринятая в конце 1920-х гг. «ликвидация как класса» определенных категорий классовых врагов, в частности кулаков и, в несколько меньшей степени, нэпманов и священников.

Это означало экспроприацию жертв, лишение их возможности добывать средства к жизни привычным способом, нередко — арест и ссылку.

Глупость, грубость, неумелость и продажность советских бюрократов служили главной мишенью для сатиры на страницах «Крокодила». Его фельетоны и карикатуры иллюстрировали разные методы, с помощью которых чиновники добывали себе и своим знакомым дефицитные товары и предметы роскоши, отказывая в них остальному населению. Они показывали, как чиновники отсутствуют на рабочем месте, бьют баклуши, даже если присутствуют, не слушают граждан, отчаянно умоляющих выдать им драгоценные «бумажки», без которых в советской жизни были немыслимы простейшие операции вроде покупки железнодорожного билета.

На красноречивой карикатуре «Бюрократ на трапеции» изображены два цирковых артиста, выступающих на арене. Один, представляющий злополучного гражданина, взвился в воздух с трапеции. Другой, бюрократ, должен, по идее, поймать его, но вместо этого сидит на своей трапеции, держа табличку с надписью: «Приходите завтра».

«Ключевым словом, самым важным в языке, было слово "блат", — писал о позднем сталинском периоде британский журналист Эдвард Крэнкшо. — Без соответствующего блата было невозможно достать билет на поезд из Киева в Харьков, найти жилье в Москве или Ленинграде, купить лампы для приемника, найти мастера починить крышу, взять интервью у правительственного чиновника... Многие годы [блат] был единственным способом получить необходимое.

Советские граждане были большие мастера по части писания жалоб, ходатайств, доносов и разных других писем властям. Они писали (как правило, индивидуальные, а не коллективные письма), а власти нередко отвечали» (SHEILA FITZPATRICK. EVERYDAY STALINISM. ORDINARY LIFE IN EXTRAORDINARY TIMES: SOVIET RUSSIA IN THE 1930S. NEW YORK OXFORD OXFORD UNIVERSITY PRESS, 1999. – С. 4, 6, 27, 28, 31, 77).

Юрій Андропов сказав (а Горбачов потім повторив) важливу річ: «Ми не знаємо суспільства, в якому живемо». Це було, мабуть, головною умовою успіху всієї кампанії маніпуляції свідомістю совєтських людей. Чи фатальне це незнання? Не лише фатальне, але й ганебне. Вже Лебон відмітив, що найефективніше в маніпуляції свідомістю діють слова, які не мають певного сенсу, які можна трактувати і так, і так. Парадокс, власне, полягав у тому, що маніпулянти – автори комуністичних лозунгів, поєднань слів, які, за Лебоном, не мали певного сенсу, - опинилися з жертвами маніпуляцій в одному човні; вони вже й самі не розуміли (а чи розуміли взагалі?) те, що проповідували десятиліттями.

Рубрика "Я - Корреспондент" является площадкой свободной журналистики и не модерируется редакцией. Пользователи самостоятельно загружают свои материалы на сайт. Редакция не разделяет позицию блогеров и не отвечает за достоверность изложенных ими фактов.
РАЗДЕЛ: Пользователи
Если вы заметили ошибку, выделите необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редакции.