Воспоминания моего земляка,легендарного народного артиста Евгения Матвеева

10 июля 2011, 14:49
политтехнолог, журналист
0
1020

"А кто Ваша жена?"-любят спрашивать у наших порой бесполых и разгульных "ЗВЕЗДУНОВ"?И ответить им порой нечего. А вот Евгений Матвеев рассказал о своей жене ПОТРЯСАЮЩЕ ИНТЕРЕСНО...

                         КТО ВАША ЖЕНА?

Ну никуда не деться и от этого вопроса. Зрители (чаще, ко­нечно, зрительницы) во время встреч с ними в записках на сце­ну или вслух из зала настаивают на ответе.

Уклониться - значит разрушить ту атмосферу доверитель­ности, которую мне почти всегда удается создавать на этих творческих вечерах. Порой отделываюсь шутливо коротким: «Лидия Алексеевна Матвеева. Пенсионерка» ...

Знаю, что такой скупостью ответа разочаровываю любо­пытных; сохранять же в тайне личную жизнь - это давать пищу для домыслов, легенд, сплетен ...

В кино почти все сыгранные мною персонажи были мужи­ки влюбчивые и толк в женской красоте понимали, да и актри­сы, мои партнерши, были прелестницами. И вот на экране зри­тели видят наши объяснения в любви, поцелуи, свидания, страстные объятия ... Как тут не родиться догадке, легенде? А уж если сняться с одной и той же актрисой в двух-трех фильмах, то сплетня лезет, как опара из горшка.

Так, по слухам, я побывал в мужьях у Людмилы Хитяе­вой - после «Поднятой целины» и «Цыгана»; у Ольги Остро­умовой - после «Любви земной» и «Чаши терпения», у Вии Артмане - после «Родной крови», у Тамары Семиной -- пос­ле «Воскресения», у Валерии Заклунной - после «Сибиряч­ки» и «Особо важного задания» ... И сейчас уже понесся слу­шок - после «Любить по-русски»: «Жена его Галина Польских» ... Ничего себе гаремчик? Эдак и статью за много­женство можно схлопотать. А если серьезно, то я счастлив, что имел возможность общаться с этими яркими женщинами, са­мобытными талантами и умницами.

И все-таки: «Кто ваша жена?» Пожалуй, надо ответить. Мо­жет, не столько зрителям ответить, сколько попытаться подза­гядить своих - дочь, сноху, внучку - тем душевным богатством, каким наделена моя Лидия Алексеевна.

Впервые я увидел ее на концерте в Тюменском музыкальном  училище в конце 1946 года. Как меня туда занесло, не по­мню. Скорее всего, затащил приятель, который любил поволо­читься за каждой юбкой. В концерте чередовались баянист, ба­лалаечник, вокалисты ...

Исполнители были милы своей скованностью, неуклюженостью,  искренностью, исполнительской горячностью, за­метным старанием.

И вот просто и естественно - как птичка перелетает с вет­ки на ветку - на сцену вышла девушка. Ее не украшенный ни­каким гримом или побрякушками вид поразил меня ... Лицо, глаза, грудь были так целомудренны, что я онемел от этого! И держалась она на сцене так, будто говорила: «Я буду петь не для ,Вас. Я просто не могу не петь» ... И без напряжения, сво­бодно и легко полилось «Вижу чудное приволье» ... Тут меня словно ударило током! ..

Поженились мы 3 апреля 1947 года там же, в Тюмени. Всю тяжесть забот Лида сразу взвалила на себя - я не помню ее хнычущей, жалующейся, что-то требующей, капризной. Не по­мню ее и беззаботно порхающей, через край веселящейся ... Наверное, oт тoгo, что войну она испытала на себе: была рабо­тающим (и одновременно учащимся) подростком ...

«Маме надо», «ребенку надо», «тебе надо» слышал я от Лиды очень часто. И никогда не слышал «мне надо» ... И так продолжается до сих пор. Природа наградила ее способностью отдавать. Отдавать все: силы, время, заботу, терпение ... И из­редка дарить улыбку. Улыбается : нечасто потому, что мы (я, дети, внуки) привыкли от нее брать, а ей даже не всегда «спа­сибо» перепадает ...

Не знаю, сумею ли я этими заметками выразить ей, хоть и поздновато, всю силу благодарности за то, что она, моя бес" ценная Лидочка, была и есть у меня ...

Демобилизовался я в конце 1946 года. Война уже кончилась, а я еще больше года топтал учебный плац. Нашего учи­лища к тому времени уже не было - его расформировали. Курсантов тоже не было, оставались одни преподаватели. Все ждали, кого куда переведут. Насчет меня у начальства имелись планы - направить учиться в военную академию. Но я отда­вал себе отчет, что такая карьера - не для меня. Пока шла война, я честно служил там, где было приказано, но сейчас ­нет, это не мое. Мне хотелось вернуться к тому, чем я занимал­ся до войны. А для этого надо было снова стать гражданским человеком. Я написал письмо Александру Петровичу Довженко с просьбой посодействовать моей скорейшей демобилизации, чтобы я смог продолжить прерванное войной учение. Алек­сандр Петрович, находившийся в Москве, тормошил тамош­нее военное начальство. Одновременно с Довженко обо мне хлопотала и Вера Павловна Редлих, режиссер новосибирского театра «Красный факел» (о ней я расскажу подробнее в следу­ющей главе). Она знала меня по моим выступлениям на армей­ских олимпиадах, смотрах художественной самодеятельности, которые проводились в Новосибирске и на которых я получал призы. Вера Павловна уже тогда, сидя в жюри, заметила меня и решила пригласить после демобилизации в свой театр.

Но время было тяжелое - тут уж не до артистов. К мирно­му труду тогда возвращались люди более нужных специально­стей: строители, железнодорожники, учителя. Надо было вос­станавливать истерзанную войной страну, налаживать хоть как-то жизнь людей. Без специалистов крайне необходимых профессий было не обойтись, а без артистов ... «Семь лет мак не родил-- голода не было». Так думали тогда многие, к не­счастью. Это, принимая во внимание послевоенную разруху, еще можно было понять, но когда сегодня у правительства не доходят руки до культуры - беда!

И все же Вера Павловна Редлих обратилась к командующе­му Западно-Сибирским военным округом генерал-полковнику Медведеву, чей штаб находился в Новосибирске. Человек вы­сокой культуры, генерал с консерваторским образованием, он и сам понимал, что старшему лейтенанту Матвееву нужна не военная академия, а совсем другое.

Наконец пришел приказ, я' стал «вольным казаком». Но продолжить актерское образование мне не удалось - всюду опоздал. И тогда я принял приглашение Тюменского театра вступить в его труппу. В Тюмени я был уже известен: меня зна­ли по выступлениям в концертах художественной самодея­тельности нашего училища, да и мои успехи на смотрах в Но­восибирске привлекли внимание руководства театра.

Меня не просто настойчиво уговаривали работать в мест­е театре, но ... предложили играть ведущие роли. Могла ли моя голова не закружиться от этого? И пошли роли одна за другой Фердинанд в «Коварстве и любви», Незнамо в «Без вины виноватых», Земнухов в «Молодой гвардии» ...

Смешно вспомнить, но «премьер» после восторженных криков в зале и аплодисментов выходил на улицу в шинели, в кирзовых сапогах и ... в шляпе!

Успех был не оттого (это я теперь понимаю), что Матве­ев - артист, а оттого, что он молод и темперамент - через край ... Безоглядная эксплуатация (от чего я хотел бы предосте­речь начинающих актеров-коллег) природных данных - ги­бель для артиста, увядание и раннее забвение зрителем ...

В 1947 году проходил Всероссийский смотр молодых арти­стов драмы и музыкальных театров. За исполнение роли Бо­равского в спектакле «За тех, кто в море» по пьесе Б.Лавренева я удостоился чести стать лауреатом... Поездка в Москву ... Я сомневался: надо ли ехать? Да и накладно. Но Лида говори­ла:

-.- Надо ехать, Женя. Тебе надо много видеть! 

В Москве на меня обрушилась уйма заманчивых приглаше­ний - и из провинциальных театров России, и из столичного театра имени Ленинского комсомола, от самого Ивана Никола­евича Берсенева ...

Было и приглашение (повторное) из новосибирского «Крас­ного факела» ... И снова Лида уговаривала меня:

- Надо туда ехать, Женя. Тебе учиться надо!

Вот так всю жизнь: «Женя, тебе надо ... » А за этим «надо» - ее терпение, самопожертвование, боль ...

Так случилось, что я влюбился. Да, влюбился. Влюбился в актрису. И не в красоту, не в женственность (этими качествами и моя Лидочка обладала в избытке), а в огненный темперамент (сценический), в страсть служить театру, кино, в способность воспламеняться ...

Мне казалось, что я встретил неземное чудо ... Вглядываясь в ее глаза, пластику в момент исполнения роли, вслушиваясь в ее дыхание, я пытался понять: как такое может быть? какими струнами в своей душе она пользуется?

Может, это вовсе и не любовь была, а простое обожание, поклонение таланту? Как бы ни было, а загрустил я, замолчал, ушел в себя ...

Вывести меня из такого странного оцепенения решилась Лида. Однажды (мама и дочь уже спали, а жили мы в одной комнате) мы улеглись в своем уголке за занавеской.

- Женя, тебе трудно? - шепотом спросила Лида.

- Да ...

- Пойдем поговорим,

Пошли на кухню. Молчали долго. - Ты влюбился?

- Кажется - да.

Помолчали еще. Я знал - Лида сильнее меня, она и разо­рвет эту тупиковую паузу.

- Тогда уходи, - сказала она ровно, не повысив голоса, но решительно. - Не мучай себя и нас ...

До утра я вертелся один под одеялом, а Лида всю ночь гото­нила меня в «экспедицию на съемки», как потом она сказала дочери. В чемодане уже лежали отглаженные, с накрахмален­ными воротничками рубахи, белье, недочитанный том Бальза­ка ...

Мама плакала, Светланочка, вытаращив глазенки, робко подходила то ко мне, то к Лиде ... Решиться должен был я. По­нимал: не переступлю порог - болезнь загоню в хрониче­скую ... Надо излечиться от тяжкого недуга ... Сейчас или никог­да ...

Закрывая за мной дверь, Лида сказала:

- Мы тебя подождем год ... Позже не беспокой ... А мы бу­дем знать - тебе хорошо ...

К Актрисе я не поехал. Две недели жил у своего приятеля,

так сказать, «госпитализировался» у него, правда, пил, часто

голову держал под струей холодной воды, решил не видеть ни

Жену, ни Актрису. Смывать с себя дурь-хмурь сил хватило не­дели на три. Наплывом все возникали глаза Актрисы и Жены.

В одних - страсть, в других - кротость ...

в одних - осуждение, в других - сочувствие     .

В одних - насмешка, в других - сострадание             .

В одних - «Дай!», в других - «На!» ...

Спасибо и приятелю: он, всегда такой говорливый, молчал.

Молчал даже о своих победах над слабым полом, в чем отменно преуспевал. Про него вовсе не в шутку говорили: «Бабник­ террорист» ... И надо же, молчит.

- Что с тобой? Не заболел ли ты? Или еще не сезон охо­титься за юбкой? - спросил как-то я, пытаясь острить.

- Главное, что ты, заблудший, кажется, выздоравливаешь: хохмить тужишься, - ответил приятель, подавая на стол не­хитрую закуску - ливерную колбасу, сдобренную им самим рюными специями. И, сорвав с бутылки «бескозырку», плес­пул в стакан водку.

- Будь! - сказал, выпил, добавил: - Ключ, если что, положи под коврик. Я не успел спросить, куда он на ночь глядя так торопливо ушел. Оставил меня одного - побыть наедине со своими мыс­лями. Как он догадался, что мне нужна еще одна капелька в «чашу терпению» моих терзаний? ..

Я уже знал, что утром, пока дочь в школе, а Лида еще не ушла к себе на работу в Большой театр - поеду домой.

За окном еще не рассвело, когда я, взглянув на стакан с не­выпитой водкой, легко щелкнул дверью квартиры приятеля. А вот поднять руку к звонку своей квартиры оказалось намно­го труднее: что там за дверью? кто откроет? Только бы не мама - слезы ...

Открыла Лида. Хотел сказать «прости» и ... не сказал. В сердце кольнуло: лицо Джоконды. Только бледнее и красивее ... А усмешка ее, Джоконды ...

- Завтракал?

Сказать «нет» не успел, только услышал, как что-то звякну­ло на кухне - похоже, упала крышка на кастрюлю. И сдавлен­ный стон. Мамин стон ... Вскоре передо мной уже стояла сково­родка с яичницей - такой, какую я люблю: с луком, салом, по­мидорами ...

Прошло уже много лет. Ну и что, скажут - банальная исто­рия! Может, и банальная, но ...

Лида ни разу не напомнила мне об этом ...

Лида уже спала. Я тужился дочитать главу из книги - глаза слипались.

Вдруг ночную тишину нарушил взволнованный шепот

Светланочки:

- Мама! Мама! 

- Чего тебе? Может, я помогу? 

- Нет, только мама! _. В голосе дочери послышался

страх.

Взглянув на лицо Лиды, понял, что мне жалко вырывать' ее из глубокого сна. Знаю ведь, как она устает: два вызова в день на работу (один - на репетиции, другой - на спектакль), че­тыре поездки в метро и автобусе, авоськи, стирки, глажка ...

- Спи, спи! Утром поговорим!- шикнул я на дочь

- Мама! - уже в голос закричала Света.

Лиду и маму словно ветром сдуло с кроватей. Втроем мои женщины КИНУЛИСЬ в ванную.

И тут что-то недоброе заколыхалось внутри меня: я – одинок.У  них секреты от меня. Потерял я дружочка ... Эгоизм на­кручивал мне на нервы всякую чертовщину.

Троица вернулась в комнату на цыпочках ...

- Что случилось? - спросил я Лиду, стараясь подавить в

себе ревность.

- Ну ... Это наши женские дела ... Спи! ..

Нет уж, тут не до сна ... И я понял - мне нужен сын!

Но иметь второго ребенка врачи нам категорически не сове­товали - у Лиды было что-то неблагополучно со щитовидной железой. Оставалось самого себя убеждать: знать, не судьба ...

Так я и жил, с завистью к своим друзьям, у кого есть сыно­вья. Это видела, чувствовала Лида ... Как-то она поделилась со мной:

- Женя ... Мне один профессор сказал «Если бы вы были моей дочерью, я бы непременно посоветовал родить!»

И вот однажды ...

Шел я по залуженной октябрьским дождем Москве: решил пройтись после генеральной репетиции спектакля «Привиде­ния» по г. Ибсену. Мне хотелось побыть одному, обдумать еще раз свою роль Освальда: каким он предстал перед зрителем? Шел, переживал все заново, переосмысливал. Все ли удалось? Ведь пока, дошло до сегодняшнего про гона, спектакль пережил четырех режиссеров: Бориса Эрина, Михаила Габовича, Вени­амина Цыганкова, Константина Зубова ... И каждый из них при­вносил в пьесу и образы героев что-то свое, предлагал разные трактовки, порой противоположные. А тут еще не давали по­коя чьи-то слова: «Вот Павел Николаевич Орленев (выдаю­щийся русский артист) в этой сцене играл так, что в зале обмо­роки случались!  »

Спасибо Елене Николаевне Гоголевой (она играла мою мать фру Альвинг), которая успокаивала меня: «Женечка, вы зря нервничаете. Идите от себя».

Насилие (режиссерское) над актером не только не полезное дело, но и непоправимо вредное. Насилие убивает актерскую органику, искренность и, как часто бывает, рождает фальшь. К сожалению, не всем режиссерам удается понять природу ар­тиста и направить ее в русло развития характера и обстоя­тельств. Если это понять, то уж сам актер начнет жить на сцене свободно, как дельфин в водном просторе.

Я же чувствовал себя после прогона спектакля той рыбкой, которая то и дело тычется в стекло аквариума ... Знаменитое

«режиссер должен умереть в актере», по-моему, не состоялось. Гирями висели на мне режиссеры ...

Так, в раздумьях, в сомнениях, с отрицательными и поло­жительными эмоциями (а были и такие - коллеги поздравля­ли с удачей) я пришел домой ...

А дома ... Вижу - мама в слезах: - Женя! У тебя родился ребенок! ...

         - ???

-Сын!

- Какой сын?! Ведь рано еще!

Никаких подозрительных мыслей, которые могли бы прий­ти в голову любому мужчине в подобной ситуации, не было. Беспокоило другое _. ведь только семь месяцев беременно­сти! Или тот профессор-советчик ошибся? Что с Лидой? И ка­кой родился ребенок?

Главврач родильного дома рассказал мне:

- Случай редчайший ... Вопрос стоял так: или мать, или ре­бенок ... Мы откровенно заявили, что нужна операция ... Пред­ложили ей посоветоваться с вами. Она ответила: «Его не бес­покойте у него сегодня сдача спектакля. А ребенок должен жить. Он очень хотел сына. Это были ее слова, перед операцией. «Слава Богу, живы оба».

Сейчас, глядя на внуков, я все чаще думаю: родившийся до срока наш Андрей, как бы в знак признательности за дарован­ную ему матерью жизнь, подарил и нам внуков, Евгения и На­дежду! Они «встали в строй» за Алексеем - сыном Светла­ны ... Дети и внуки очень дружны, умеют заботиться друг о друге и защищать - разве это не счастье?

После выхода на экран фильма «Любить по-русски» мне часто, иногда с подковыркой, задают вопрос: «А как это - по-русски?» Хочется ответить: .

- А вот так!
 

 

Рубрика "Я - Корреспондент" является площадкой свободной журналистики и не модерируется редакцией. Пользователи самостоятельно загружают свои материалы на сайт. Редакция не разделяет позицию блогеров и не отвечает за достоверность изложенных ими фактов.
РАЗДЕЛ: Пользователи
Если вы заметили ошибку, выделите необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редакции.