О тоталитаризме (Ханна Арендт)

2 марта 2012, 09:12
God gave me everything I want (c)
0
2995
О тоталитаризме (Ханна Арендт)

или Почему же они молчали?

...Недавно я рассказывала историю о "волшебном превращении" родственника наших знакомых - за несколько лет из начинающего, ничем не примечательного гаишнега в коррумпированного монстрика, который бьет жену на глазах у родственников, бегает пьяный с ружьем по селу и обещает "со всеми разобраться". Когда я услышала жалобы на этого Плохиша, единственный вопрос, который у меня крутился в голове был "а где вы раньше были? зачем это допустили? почему молчали?".

Вопрос "почему молчали", имхо,  вобще один из самых болезненных для нашего народа в исторической перспективе. Следы репрессий, сломанных судеб, невозможности нормальной профессиональной и личностной реализации - это органическая (или все-таки патологическая?) часть истории нашего общества.
Тоталитарного общества.  Очень хочется сказать "в прошлом - тоталитарного", но это ведь не будет правдой? Как может выздороветь за относительно короткий срок совершенно больное общество, которое старательно кроили и переделывали десятилетиями?


О природе  тоталитаризма (и о природе зла)  хорошо и много писала Ханна Арендт - известный философ прошлого века, личность, вызывающая неоднозначное отношение, но бесспорно интересная. Ее точные, местами довольно жесткие характеристики дают ответ и на банальное "почему молчали"..., и почему из всех  вариантов "устройства страны" имеем самый гадкий - с бандитами в верхах и обреченно-разочарованной массой "в низах".. :(


"..Массовость и нацистского движения, и коммунистических партий неизбежно вовлекает в них огромное число людей, снижающих их потенциал. Там оказывается значительная часть беспринципных карьеристов, «пофигистов», глупцов, профессионально несостоятельных. Массовые движения дают шанс подобной публике самореализоваться, по-настоящему развернуться и «вмазать» любому умнику, над которым нет «волшебного зонтика», как это сумел психологически точно обозначить Ремарк в «Трех товарищах» и «Черном обелиске».

Массовое общество повсюду, будь то на Западе или на Востоке, с неизбежностью плодит конформизм. Для выполнения своих функций такое общество и в прошлом, и в настоящем требует «хорошо обструганных», стандартизованных людей, ориентированных на выполнение предписанных им ролей. Массовое общество требует неукоснительного подчинения личности господствующим в нем (в обществе) нормативным устоям. Шаг в сторону – побег, со всеми вытекающими последствиями. Социализация личности в таком обществе означает полное восприятие этих стандартов, становящихся содержанием ее «я». Конформист пуще всего боится отойти от групповых стандартов, оказаться не таким, «как все», получить осуждение окружающих. Всё его поведение определяется оценками последних. Таков механизм социального контроля, социальных санкций в обществе, плодящем людей, ориентированных на жесткие нормы поведения. Что происходит с теми, кто почему-либо не может или не хочет вписаться в социальные стандарты, описал Франц Кафка в новелле «Превращение», предвосхитив наступление «нового, дивного мира».

Сопоставляя нацизм и большевизм, Ханна Арендт замечает, что массы, для которых обе идеологии предназначались, сформировались из осколков атомизированного общества. Главная черта человека массы – недостаток нормальных социальных отношений, ощущения полнокровности собственного бытия.

На ранней стадии, как уже говорилось, гитлеровская партия в значительной части привлекала лиц ущербных, люмпенов, неудачников, авантюристов. Всю эту публику вожди вовлекли в свои политические игры. В корыстных целях на нацистов сделали ставку и многие крупные промышленники. Кое-кто из них, полагая использовать в собственных целях Гитлера, обманулся, так же как группа Рема – Шлейхера в рейхсвере.

В России деспотическая централизованная бюрократия в течение нескольких столетий управляла малоструктурированной массой населения, которое к началу ХХ века уже не было организовано, как прежде, ни губернскими землевладельческими звеньями власти, разрушенными реформами ХIХ века, ни слабыми, только нарождавшимися городскими промышленными ассоциациями и профсоюзами.

Ханна Арендт полагала, что Ленин пытался структурировать общество на свой манер, намереваясь любой ценой спасти завоевания революции. Потому он узаконил фактическое разграбление помещичьих усадеб деревенскими массами, чтобы создать освобожденный крестьянский класс; поощрял независимые профсоюзы и терпел ростки среднего класса, поднимавшегося в эпоху нэпа. В действительности всё было несколько иначе. Едва ли «вождь мирового пролетариата» беспокоился обо всем этом. При нем началось уничтожение и ростков среднего класса и крестьянства, которые без особого восторга воспринимали эксперименты новых хозяев жизни. Ленин лихорадочно изыскивал средства к спасению власти большевиков, той власти, которая столкнула страну в пучину хаоса. Именно Ленин, хотел он того или нет, заложил основы бюрократии «массового общества», которая, по Марксу, «владела государством как своей частной собственностью». Сталин довел до крайности тенденции, зарождавшиеся при Ленине, тенденции, к которым, несомненно, был причастен. Крестьян, как известно, Ленин особо не жаловал, не раз подчеркивал их ущербную «мелкобуржуазную природу, собственнические инстинкты», так мешавшие пролетарской революции, строительству «светлого будущего». Продолжая его линию, большевистское правительство приступило к ликвидации классов, владевших хоть какой-то собственностью. «Те, кто не попал в миллионы мертвых или миллионы сосланных работников-рабов, – продолжала Ханна Арендт, – вскоре поняли, кто здесь хозяин, поняли, что их жизнь, как и жизни их родных, зависят не от воли сограждан, а исключительно от прихоти властей всех рангов сверху донизу, от тех, в первую очередь, кто диктовал «генеральную линию партии». Они были вынуждены терпеть произвол, именовавшийся «волей партии», в полном одиночестве, без всякой помощи. Парадокс советского общества состоял в том, что уничтожение и порабощение одной части народных масс поддерживалось и одобрялось другой, многомиллионной частью, верившей или делавшей вид, что верит, и в строительство коммунизма, и во врагов народа, и это давало власти известную устойчивость. Даже кадры ОГПУ, проводники линии партии с 20-х – 30-х годов, не могли заблуждаться насчет собственной уязвимости, будто в качестве особой касты они что-то собой представляют, будто недосягаемы для тотального террора, особенно после казни Ягоды, а затем и Ежова.

Ни одно из этих гигантских человеческих жертвоприношений не было оправдано интересами государства. Многое делалось в ущерб экономике и долгосрочной политике. Ни один из уничтоженных слоев общества не выступал активно против режима, не был в действительности опасен для него. Активная, организованная оппозиция перестала существовать к 1930 году, когда на ХVI съезде партии Сталин  объявил вне закона как правый, так и левый уклоны. Изучавший документы секретных архивов бывший член Политбюро Александр Яковлев считает, что жертвами репрессий сталинского режима оказались около 35 миллионов человек.

Равенство, точнее было бы сказать, бесправие всех подданных перед лицом власти «товарищей» было одной из главных задач всех деспотов с древнейших времен. И все же такое уравнение всех в бесправии оказалось недостаточным в эпоху тоталитарного правления ХХ века, поскольку все предыдущие системы оставляли более или менее нетронутыми некоторые неполитические связи между подданными, такие, как семейные узы, профессиональные и культурные интересы. Ханна Арендт говорит о решимости тоталитарных властей «раз и навсегда покончить с нейтральностью даже шахматной игры», то есть с независимым существованием какой бы то ни было деятельности, развивающейся по собственным законам. С точки зрения тоталитарных правителей, общество «любителей шахмат ради самих шахмат» лишь степенью отличается, например, от класса сельского населения, стремившегося к самостоятельному хозяйствованию на земле. Известно вмешательство партийных функционеров в научную сферу советского общества. Гиммлер точно определил члена СС как новый тип человека, который никогда и ни при каких обстоятельствах не будет заниматься «делом ради самого дела».

Массовая атомизация в советском обществе достигалась практикой периодических чисток, неизменно предварявших групповые ликвидации. «Дабы разрушить все социальные и семейные связи, – продолжала Ханна Арендт, – чистки проводятся таким образом, чтобы угрожать одинаковой судьбой и обвиняемому, и всем тем, кто находится с ним в самых обычных отношениях, – от простых знакомых до ближайших друзей и родственников. Результат этого хитроумного и в то же время элементарного приема «обвинения в связи с врагом» таков, что как только человека обвиняют, даже просто арестовывают, почти все его прежние друзья немедленно превращаются в его злейших врагов. Чтобы спасти собственную шкуру, они спешат выскочить с часто непрошенной информацией и обличениями, поставляя подчас несуществующие данные против обвиняемого. Очевидно, это было единственным способом доказать свою благонадежность. Вчерашние друзья старались задним числом оправдать свое знакомство с обвиняемым не чем иным, как только предлогом для слежки за ним и для разоблачения его как саботажника, троцкиста, иностранного шпиона или фашиста. Если «заслуги» измеряются числом разоблаченных ближайших товарищей и даже родственников, то ясно, что простейшая предосторожность требует избегать по возможности всех тесных и глубоко личных контактов не только для того, чтобы уберечься от раскрытия своих тайн и помыслов, но и для того, чтобы обезопасить себя от всех лиц, как заинтересованных в осуждении человека с обычным низким расчетом, так и неумолимо вынуждаемых губить его перед страхом пытки и собственного уничтожения.


Ханна Арендт, как никто до нее, обнажает механизм всенародной поддержки тоталитарной власти, механизм всеобщего одобрения любой ее политики, тотального обожания, почти обожествления вождей. «В конечном счете, – утверждает она, – именно вышеназванный прием атомизации индивида, разработанный до самых фантастических крайностей, позволил большевистским правителям преуспеть в создании атомизированного общества, никогда доселе не известного и чреватого небывалыми катастрофами».

Тоталитарные движения и партии – это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов. Их характерная черта – требование неограниченной, безусловной и неизменной преданности каждого идеалам и вождям. Последние выдвигают это требование перед своими сторонниками еще до захвата ими власти. Не в последнюю очередь атмосфера тоталитаризма культивируется вождями – выходцами из социальных низов, которые нередко доводят ситуацию до абсурда. Авторитарные тенденции нетерпимости и насилия наиболее распространены в социально неблагополучных слоях. Известно, что немало членов правящей верхушки и нацистских, и псевдомарксистских режимов в Европе и на Востоке рекрутировалось из этих самых неблагополучных слоев. Достаточно назвать Гитлера, Сталина и Мао. Выходцы из такой среды, продвигаясь по иерархической лестнице или же путем насилия захватывая власть в результате восстания, остаются носителями все того же авторитарного типа. Они воплощают собственные культурные установки во всех сферах и на всех уровнях социального бытия, создавая социальные механизмы для воспроизводства присущих им самим стереотипов.

 В истории человечества восставшим угнетенным никогда не удавалось создать общество без угнетения. До сих пор ни в российской, ни в западной политологии не изжита концепция «репрессивных режимов» и «угнетенных народов – жертв таких режимов», трактующая все социальные достижения исключительно как завоевания масс в процессе социальной борьбы. На самом деле все значительно сложнее. Исторический опыт предлагает совсем другие истины. Первое: в большинстве западных обществ современный гражданский статус личности был в меньшей мере результатом завоеваний масс. Скорее он являлся результатом постепенного проникновения промежуточных слоев в политику, их непосредственного участия в политическом процессе. Второе: введение всеобщего избирательного права представляет собой хитроумный способ устранения городских бунтов. В руках правящих элит это стало средством эффективной контрреволюции. Третье: восставшие угнетенные сами собой не становятся демократами. Приведенные в действие невежественные толпы сами являются носителями репрессивного начала. Подчас бездоказательно убежденные в том, что составляют большинство в обществе, сами они мало считались с достоинством, с интересами других социальных слоев и групп, в совокупности составлявших действительное большинство. Тирания лидеров, получивших власть в результате восстания, воспринимается массами вчерашних аутсайдеров как нормальная, отнюдь не противозаконная, как необходимость подавления «угнетателей».... (С).




Рубрика "Я - Корреспондент" является площадкой свободной журналистики и не модерируется редакцией. Пользователи самостоятельно загружают свои материалы на сайт. Редакция не разделяет позицию блогеров и не отвечает за достоверность изложенных ими фактов.
РАЗДЕЛ: Пользователи
Если вы заметили ошибку, выделите необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редакции.