ЧЕЛОВЕК ДОЖДЯ

9 октября 2016, 20:32
Лидер Союза Левых Сил
1
1457

полная верси

Когда за окном шел дождь, ему становилось легче. Он заметил это давно. Впервые это случилось на седьмой день после операции. После той самой, после первой из длинного ряда операций, когда никто из врачей не верил в ее позитивный исход. Сердце Николая дважды останавливалось и дважды врачам удавалось его запустить. Пришел в себя Николай через полчаса после операции. Пробуждение было тяжелым. Только один его глаз не был забинтован. И этот единственный глаз, сдавленный опухшими веками, через тонкую щель, как через бойницу, увидел больничную палату. Николай видел одни только пятна. Пятно света, пятно стены, пятно похожее на человека. Никакой мысли в его голове еще не успело зародиться, но через световую щель глазницы, будто тонкой полоской тумана в голову забиралась боль. Сначала тупая, затем звенящая, затем, подобно гремящему колоколу, заполонившая всю голову и грудь и не перестававшая ни на минуту, и в какой-то момент боль взорвалась огромным светящимся шаром и разлетелась на миллионы солнечных брызг, и, как в огромный бассейн спиной назад, он рухнул в темноту. Родным сказали, что кризис продлится не меньше семи дней. Жена Николая, Ольга, отвезла детей к родителям и уже третьи сутки дежурила в больнице. Их дети – две девочки семи и тринадцати лет – узнав о том, что их отец попал в аварию, вели себя на удивление синхронно. Ни Даша, ни Света не плакали. Они стали очень серьезны и о чем-то говорили за закрытыми дверями в своей комнате. Потом только Даша, младшая дочь, рассказала Ольге, что они договорились не плакать. - Ведь папа не умер, а если мы будем плакать, то будет так, будто папа умер. Но он ведь не умер? – и девочка очень вопросительно и встревоженно смотрела матери в глаза. - Не умер, Даша, - отвечала Ольга.- С ним все будет хорошо. Просто ему сейчас нужна помощь и поэтому вы с сестрой поедете к бабушке с дедушкой, а я буду с папой в больнице. Буду ему помогать. Договорились? - Да, мама. Но только ты тоже не плачь. Я видела, как ты плакала. - Не буду. Еще несколько раз на протяжении недели Николай приходил в сознание и каждый раз ненадолго. Ольга целые дни проводила в больнице, и только на ночь уезжала домой. Держалась она мужественно, как и обещала дочери. В реанимационное отделение Ольгу не пускали. Нельзя. И она все время проводила в коридоре у кабинета Главврача, ожидая новостей. Ольга курила, но в эту неделю она совершенно забыла об этом. Только поздно вечером, приезжая домой, она выходила на балкон и автоматически брала сигареты, которые лежали тут же на маленьком столике, возле пепельницы. Открывала пачку, доставала сигарету и так, с незаженной сигаретой, застывала на полчаса, глядя в раскрытое окно застекленного балкона. Ольге было тридцать пять лет. Она была на пять лет моложе Николая. Еще очень красивая и очень молодая, еще очень стройная женщина, но иногда она думала, что ей «уже тридцать пять». Их жизнь с Николаем не была безоблачной. То, что их брак сохранился и то, что все их знакомые завидовали этому браку, было огромной заслугой Ольги. Ольга была честным борцом за семейное счастье. И для Ольги и для Николая это был второй брак. Они любили друг друга, но Ольге всегда казалось, что она – больше, а Николай – меньше. Во всяком случае, она не могла понять, как он не боялся принимать знаки внимания других женщин? Она ведь знала. Она ведь сама была женщиной. На определенном этапе она возненавидела некоторых своих подруг, и общение с ними было сведено сначала до минимума, а затем и вовсе прекратилось. Сама же Ольга не могла даже без страха облокотиться на руку постороннего мужчины, если кто-то вдруг решался помочь ей выйти из троллейбуса. Мужчины в ее жизни были угрозой ее счастью не меньшей, а может быть даже и большей, чем женщины. Она боялась, что Николай это не правильно поймет, боялась, что это изменит простоту их отношений, боялась, что что-то иное, неприятное, может вмешаться в атмосферу их дома. Николай был другим. Он любил Ольгу. Но ему иногда казалось, что Ольга любит не столько его, сколько свою любовь к нему и ту их жизнь, которую Ольга создавала, а он обеспечивал. Но как бы там ни было, ему нравилось быть центром внимания. Ему льстило, когда женщины откровенно обращали на него внимание. Он, даже понимая, что это может привести к скандалу, иногда и сам рассказывал Ольге, о том, о чем рассказывать не следовало. Ольга ревновала, злилась, взрывалась, но всегда первая шла на примирение. Николай, во время таких семейных ссор, просто уходил к себе в комнату и ожидал, когда жена войдет к нему, плача сядет на колени, обнимет его крепко обеими руками и уткнется лицом в шею. Прошел пятый день. Ольга возвращалась домой. В метро людей уже почти не было. Она сидела в углу вагона. Безразличная. Уставшая. Серая. Она не заметила, как на сиденье возле нее присела пожилая женщина. Одета женщина была просто. Старое пальто, теплый шерстяной платок на голове и тряпичная сумка в руках. Сумка совсем заношенная, затертая, много раз подшитая. Но женщина не выглядела нищенкой. Скорее она напоминала бабушку из представлений о бабушках тех людей, которые никогда не знали своих бабушек, но всегда завидовали своим друзьям, у которых бабушки были. Идеальная бабушка из старых фильмов. - Плохо тебе, деточка? – спросила женщина. Ольга услышала эти слова, но не поняла их смыла. Ей казалось, что она уже очень давно ни с кем не разговаривала. Вернее, давно никто не обращался к ней с прямыми и личными вопросами. С родителями она говорила коротко, интересуясь только тем, как там девочки. И даже этот ежедневный телефонный вопрос она задавала машинально и так же машинально выслушивала ответ на него и, сославшись на усталость, прекращала разговор. Весь мир вокруг нее сузился. Он весь сжался до пространства больничного коридора, в котором она жила уже пять дней. Тупая тяжесть накрыла ее в эти дни. Странным было то, что именно эта жизнь, именно такая, как она была в эти пять дней, казалась ей настоящей. Будто другой жизни и не было никогда. Но и эта пятидневная жизнь была неправдой. Все вокруг было безмолвно. Никто не давал ей ответа на вопросы, которые она никому не задавала, но которые единственно и звучали в ее голове: «Что это? Как это все может быть? Неужели это происходит? Неужели это происходит со мной?». Это были даже не вопросы – это была какая-то другая реальность. Больная реальность. Выброшенность. Туннель. - Плохо тебе, деточка? – еще раз повторила пожилая женщина. Ее голос был по-домашнему приятным и Ольга её услышала. Она посмотрела на женщину, и ей показалось, что она уже знает её. Не так, как знают друзей или знакомых, но как-то ближе. - Кто вы? – спросила Ольга. - Я Марфа. Вот домой еду. В церкви была. - Отчего ж так поздно, Марфа? – спросила Ольга. Спросила так, будто и не было барьера между ней и этой доброй женщиной. - А убиралась я, деточка. Сегодня ведь воскресенье. Служба была. Людей было много. А я помогаю в церкви. Мне это не в тягость. Даже наоборот. Я одна осталась. Мужа еще пять лет, как схоронила, а деток у нас с Петенькой никогда и не было. Так вот мне и в радость. Ольга слушала приятный мягкий говор пожилой женщины, и ей казалось, что слова, которые она так умело произносила, окутывали ее словно одеялом. Будто отогревали ее. Ольга начала чувствовать, как дышит. Затем, она почувствовала, как дышать тяжело. Как что-то растаяло в сердце и начало выливаться слезами. Ольга, неожиданно для себя самой, вдруг взвыла, запрокинула голову назад, закрыла лицо руками и упала головой на колени. Она плакала навзрыд, и дышать становилось легче. Беда выливалась из нее слезами. - Плачь, деточка. Плач, - говорила старая женщина и своей старой, теплой ладонью гладила Ольгу по голове. И Ольга плакала. Она, что называется, омывалась слезами. Громкоговоритель объявил, что поезд метро прибыл на станцию «Шулявскую». Ольга распрямилась, подняла голову и с благодарностью и с вопросом посмотрела на Марфу. - Можно я вас обниму? – сказала она ей. - Можно, деточка, конечно можно. Ольга обняла ее широким охватом и сразу почувствовала приятный хлебный запах платка, в который примешивался запах церковных свечей. Поезд остановился, их обеих качнуло из стороны в сторону и двери вагона раскрылись. Ольга встала, подошла к дверям и оглянулась. Марфа смотрела на нее своими добрыми и лучистыми глазами. От большого количества морщин, которые расходились от глаз по ее старому лицу и от какой-то совсем молодой прозрачности самих ее глаз, казалось, будто лицо Марфы излучало тепло. Это было очень доброе тепло бабушки, которой у Ольги никогда не было. Домой Ольга добралась почти к полуночи. Усталость была та же, ноги так же отекли, и она так же упала диван, водрузив ноги на журнальный столик, прямо поверх старых журналов. Все было так же, как и вчера и позавчера, но что-то ушло. Ольга поняла. Ушла тупая боль из сердца. Ее вынули, словно длинную проволоку. Было грустно, усталостно до тошноты, но не было больно. И Ольга уснула. Прямо в гостиной, прямо на диване не успев даже подумать о том, что надо переодеться. Следующее утро было тоже другим. Во-первых, она выспалась, что было удивительно. Она почти не могла спать все те ночи, которые прошли после аварии, а тут, проспав всю ночь, сидя на диване в гостиной, она чувствовала сладкую бодрость, которую чувствует человек хорошо отдохнувший и выспавшийся. Во-вторых, вернулось ощущение реальности. Ванна, зубная щетка, кофе. Все это вдруг стало таким же, каким и было до аварии. Ольга увидела свое отражение в зеркале, и ей даже показалось, что она улыбается. Во всяком случае, лицо не было серым, а глаза печальными. Это было странно и даже немного напугало Ольгу. Это казалось неприличным. Ведь Николаю плохо. Николай борется за жизнь. А я могу пить этот кофе, и мне это может нравиться. Зачем эта радость? Откуда она? Я не имею на нее права. Думала Ольга, выпивая вторую чашку кофе. «Марфа!», - неожиданно она вспомнила вчерашнюю встречу в метро. «Марфа. Как же было хорошо. И как странно». В больницу Ольга приехала немного позднее обычного. Дежурного врача не было. Он был на совещании у Главного. Ольга расположилась на своем обычном месте у входа в кабинет Главврача. Через полчаса совещание закончилось и из двери кабинета один за другим стали выходить уже знакомые ей люди в белых халатах. Кто-то с ней здоровался, некоторые улыбались ей. Когда последний человек вышел, и дверь закрылась, Ольга постучала. - Да, да. Заходите, - отозвались из кабинета. Ольга вошла. Иван Степанович, так звали Главного, пригласил Ольгу присесть. Она прошла по большому кабинету и присела на стул, который стоял у стола Ивана Степановича. - Одну минуту. Я сейчас закончу, - сказал Иван Степанович, что-то записывая в большой журнал. Он только коротко посмотрел на Ольгу и продолжил молча писать. В кабинете было очень тихо, и было слышно, как шариковая ручка продавливает бумагу журнала. Ольга сидела ровно, строго, составив ноги вместе и положив руки ладонями на колени, не кладя их на стол. Иван Степанович закончил писать, но не отрывался от журнала. Он просматривал старые записи и не спешил начать разговор. Ольге показалось, что он делает это специально, будто боясь с ней заговорить. - Иван Степанович, что-то случилось? – спросила она. Иван Степанович взглянул на нее из-под очков, закрыл журнал и, глубоко вздохнув, снял очки и положил их на стол перед собой. - Мда, мда..- протянул он, подняв брови вверх и, в конце концов, посмотрев на Ольгу. Ольга почувствовала, как в ее душу вновь пробирается ужас, отступивший было этим утром. - Видите ли, Ольга, - начал Иван Степанович подбирая интонации. Уже не первый и не сотый раз, ему надо было сообщить родственникам тяжелые извести, но он так и не научился выбирать для этого интонацию. Это была самая нелюбимая часть его работы. - Видите ли, Ольга, - повторил он. – Сегодня ночью стало понятно, что кризис миновал. Ваш муж пришел в себя и все жизненные показатели стабилизированы. Одним словом мы можем с уверенностью сказать, что ваш муж будет жить. Ольга сидела не шевелясь. Она понимала, что это еще не все, что ей предстоит услышать. Она молчала. Иван Степанович, после некоторой паузы, продолжал: - Но… Мы не хотели говорить Вам этого раньше. Пока не было полной ясности… Одним словом, Ольга. Николай никогда не будет ходить. У него парализована нижняя часть туловища. И надежды на восстановление нет никакой. Иван Степанович закончил говорить и смотрел на Ольгу, ожидая ее реакции. По опыту Иван Степанович знал, что реакции на подобные известия бывают разные. Практически все родственники одинаково реагируют на известие о смерти близкого им человека. Разнится их реакция только лишь в зависимости от возраста умершего родного им человека. Чем умерший моложе, тем реакция эта тяжелее и более бурная. И наоборот, чем старше человек, о смерти которого приходилось сообщать Ивану Степановичу, тем реакция эта более спокойная, вплоть до безразличия и облегчения, которое только лишь слегка прикрывают слезами и грустным выражением лица. Но реакция на известие о том, что пациент, чей-то отец, муж, сын, мать, дочь или жена будет возвращен родственникам из больницы полным калекой, требующем ухода и не способным более зарабатывать деньги, а наоборот, требующем того, чтобы все другие, и в первую очередь самые близкие родные, зарабатывали деньги и тратили их на лекарства и на врачей, такое известие по-разному воздействует на людей, и реакцию предугадать не возможно. Иван Степанович смотрел на Ольгу и ждал. Она молчала. Она очень хорошо разобрала те слова, которые говорил ей Иван Степанович о том, что кризис миновал, и терялась в смысле слов сказанных после. К радости, маленькой и короткой радости о том, что Николай будет жив, примешалось что-то нехорошее и ядовитое, что-то о том, что жизнь ее больше не будет такой, как прежде. Но мыслить более в этом направлении Ольга не могла. Она только спросила у Ивана Степановича: «Мне можно его увидеть?». Иван Степанович еще внимательнее посмотрел на Ольгу, задержал свой взгляд на ее лице и сказал: «Да. Конечно. Его как раз сейчас переводят в палату для послеоперационных больных. Через полчаса вы сможете его увидеть». Палата, в которую перевели Николая после реанимации, была довольно просторная, светлая, с большими окнами, и в ней стояло всего две кровати. Одна была пуста, на другой лежал Николай. Рядом с изголовьем стояла подставка для капельницы на высоком металлическом держателе, и из двух, перевернутых вниз горлышком, стеклянных медицинских бутылей, тянулись две прозрачные силиконовые трубочки, которые заканчивались на руке Николая. Тело Николая было укрыто больничным одеялом, но обе ноги его, находились в подвешенном положении и иссиня-чёрные распухшие пятки ног были видны Ольге. Система блоков и утяжелителей поддерживали ноги в таком положении. Через одеяло проступали контуры металлических конструкций, которые подобно скафандру окружали переломанные ноги Николая и которые поддерживали спицы, пронизывавшие насквозь мышцы и кости ног, сводя воедино переломанные кости и связывая разорванные ткани. В палате пахло хлоркой и еще чем-то неприятным. Николай спал. Врач, который по просьбе Ивана Степановича провел Ольгу в палату к Николаю, сказал ей, что Николаю только что ввели большую дозу обезболивающего и снотворное и, по всей видимости, Николай проспит еще несколько часов. Еще он сказал, что Ольге долго находиться в палате нельзя. Ей лучше уехать домой и приехать завтра и желательно к вечеру. Если она хочет поговорить с Николаем, то ей нужно попасть в тот период времени, когда Николай уже не будет спать, но следующая доза обезболивающего и снотворного ему еще не будет введена. Ольга согласилась. Она только попросила, чтобы ей дали возможность побыть возле Николая хоть пять минут. Врач разрешил. Он оставил ее одну и Ольга, взяв стул, стоявший у стены, поставила его в голове кровати и присела на него. Голова Николая, остриженная наголо, и часть лица были закрыты бинтами. Единственный открытый глаз был похож на пельмень. Только был он сине-желтого цвета. Ольга не могла угадать в том, что она видела, своего Николая. Все виденное ею так не было похоже на него. На сильного, уверенного в себе и всегда полного жизни Николая. Казалось, что она просто делает какую-то ранее не привычную для нее работу. Раньше она много раз думала о том, что обязательно будет заниматься благотворительностью, что она будет помогать больным и бедным, и вот сейчас, все, что происходило вокруг нее и с ней, казалось именно тем, о чем она тогда думала. Но это не могло быть ее жизнью. Ей было жалко этого изуродованного человека, но это не было и не могло быть её жизнью. Прошло несколько минут, и в палату вошла медсестра. - Ольга Станиславовна, Вам пора уходить, - сказала она тихо и, остановившись посреди палаты, ожидала, когда Ольга уйдет. - Да, да,- ответила Ольга. – Ухожу. Домой Ольга вернулась раньше обычного. Было немного за полдень и что делать, и чем себя занять она не знала. Она позвонила родителям. Спросила о том, как там девочки. Мать сказала, что все нормально и спросила ее: не хочет ли она поговорить с ними, но Ольга ответила, что ей надо срочно ехать на работу и она обязательно поговорит с девочками вечером. Положив трубку, она подумала, что ей и в самом деле надо бы ехать на работу. Уже неделю, как она не была на работе, и надо было либо взять отпуск, либо выйти на работу, либо надо сделать что-то еще, но как поступают в подобных случаях, она не знала. Ольга вышла на балкон и закурила сигарету. Она смотрела на людей, которые куда-то шли, на машины, которые куда-то ехали, и думала о том, что всем им, всем этим людям совершенно нет дела до того, что происходит с ней. Странно. И как это может быть? Как могут быть все эти люди заняты своими заботами и своим счастьем? Ведь они счастливы, думала Ольга, ведь я вижу это по их лицам, и потому, как они куда-то спешат. Только счастливые люди могут так куда-то спешить и так увлеченно о чем-то разговаривать. И ведь я тоже была так счастлива еще только неделю назад. Ольга решила, что на работу поехать все же надо. Она позвонила своей подруге, Нине, и попросила узнать на месте ли директор и сможет ли он ее принять. Нина перезвонила через пару минут и сказала, что директор ее ждет, и она может приехать тогда, когда ей будет удобно. Ольга сказала, что она будет через час. Работала Ольга в маленькой торговой фирме, которая занималась оптовой торговлей лакокрасочными материалами. Она была помощником главного бухгалтера, и работа эта ей нравилась. Зарплата Ольгу мало интересовала. Николай всегда зарабатывал много и то, что Ольга получала, как зарплату на своей фирме, тратила она, как сама она часто шутила, себе на белье. На фирме ее любили и немного побаивались. В отношениях с коллегами Ольга была аккуратна и независима. Это всегда вызывает уважение, и даже восхищение у начальства. Начальство в Ольгу было влюблено. Сергей Николаевич Рыжов, сорокатрехлетний высокий брюнет, был этим самым начальством. Красивый, сильный, уверенный в себе, Сергей Николаевич, с недавнего времени был в разводе и во всю свою уходящую молодость брал от жизни все, что как он считал, составляло ее смысл. Женат Сергей Николаевич был трижды, и в каждом браке у него были дети. То, что он успел сотворить со своей жизнью за последние двадцать лет, поколению его родителей не удалось бы сделать и в несколько жизней. Но Сергей Николаевич не особо печалился по этому поводу, и задумываться обо всем этом не собирался. Да и как? Что он мог продумать, и, самое главное, что он мог изменить в том буреломе судеб и обстоятельств, которые подобно поваленным деревьям загромождали весь его жизненный путь? И Сергей Николаевич не оглядывался. Оставленным женам и детям он помогал. Первым меньше, последним больше, но свой отцовский долг, как он считал, Сергей Николаевич выполнял сполна. Любимой поговоркой Сергея Николаевича была поговорка о деньгах: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?». И каждый раз, когда он ее произносил, будь то в споре с другими людьми или размышляя о других людях, он каждый раз становился на слова этой поговорки, как дом становится на фундамент. Деньги, умение их зарабатывать, умение получить их любым путем и умение их тратить – вот что было, по мнению Сергея Николаевича, настоящим. Только деньги, только их количество, только свобода и широта, которые были возможны благодаря деньгам, именно это и было ценно и именно это говорило ему, что в жизни он стоит сильно и жизнь эта двигается правильно. Женщин в жизни Сергея Николаевича было много всегда. Мало того, что природа наградила его красотой и ростом, благодаря чему женщины его всегда отмечали, но он, ко всему этому, был еще и успешным бизнесменом. Увы, но очень уж велик женский контингент, который мыслит еще более прямолинейно, чем мыслил Сергей Николаевич. Женщин и девушек, и еще совершенно юных и невинных созданий, которые готовы на все, только бы им уделил внимание «успешный бизнесмен» - очень, очень и очень много. Сергей Николаевич это понимал, к этому привык и этим пользовался. Ольга пришла работать к нему на фирму два года назад. Сергей Николаевич, как это и водилось ранее, в первый же день включил все свое обаяние и попросил Ольгу задержаться после работы. Когда в офисе уже никого не осталось, он пригласил ее в свой кабинет и начал рассказывать о своей тяжелой судьбе и одиночестве и о том, как никто его не понимает. При этом Сергей Николаевич привычными движениями доставал из бара бутылку «Мартини»; на столик перед кожаным диваном, на котором сидела Ольга, выставлял бокалы; и сам усаживался рядом. Ольга смотрела на это представление с улыбкой, которой Сергей Николаевич никак не мог расшифровать. Конечно, в его жизни были женщины, которые ему отказывали, случалось и такое, но поведение Ольги сбивало его с привычного ритма. Краем глаза, изливая свою речь об одиночестве, Сергей Николаевич косил на Ольгу и чувствовал, что он не в своей тарелке. Ольга смотрела на него спокойно, сдержано и немного иронично. Сергей Николаевич очень любил деньги и женщин, но глупым человеком он не был. Он понял, что сегодняшний вечер он будет коротать с кем угодно, но только не с этой красивой и «слишком уж самоуверенной новой сотрудницей». После слов о том, что за всю свою жизнь он так и не встретил женщину, которая понимала бы его одинокую душу, Сергей Николаевич резко остановился, посмотрел на Ольгу и прямо спросил: «Что? Не работает?». «Нет!», - сказала Ольга и, будучи не в состоянии себя сдерживать, брызнула смехом. Смех был таким чистым и откровенным, и Ольга при этом так смотрела на Сергея Николаевича такими добрыми и смеющимися глазами, что он сам не выдержал и засмеялся вместе с ней. После этого случая между ними установились по-настоящему дружеские отношения. Эти отношения можно было бы назвать безопасными. Кроме того, что это были отношения «начальник – подчиненный», Ольга испытывала к Сергею Николаевичу чувства похожие на те, которые испытывает женщина к другу мужчине, зная, что он гей. Когда была свободная минута и обстоятельства, Сергей Николаевич приглашал Ольгу к себе в кабинет, и они пили кофе и разговаривали. Когда случилась авария, Сергей Николаевич принял самое деятельное участие, помогая всем, чем он мог помочь. Он разговаривал с врачами, искал необходимые медикаменты, ежедневно справлялся в больнице о состоянии Николая. Он был в курсе истинного положения дел. Когда секретарша сообщила ему, что Ольга едет в офис, Сергей Николаевич, отменил важную рабочую встречу и ждал ее приезда, расхаживая по кабинету. Он не видел ее с того самого момента, как произошла авария. За все это время они только единожды переговорили по телефону. Когда Ольге сообщили, что Николай в тяжелом состоянии доставлен в больницу и идет операция, она не знала, кому звонить и что делать, и позвонила Сергею Николаевичу. Он только спросил у нее, в какую больницу отвезли Николая, и сказал, чтобы она ни о чем не беспокоилась, что он все будет делать сам. И действительно, когда Ольга приехала в больницу ее там уже ждали, и было понятно, что внимание, которое уделяли ей, было особым. Приехав на работу, Ольга сразу направилась в приемную директора. - Он у себя? – спросила она у Яны, новой молодой и «подающей большие надежды» секретарши Сергея Николаевича. Яна работала недавно, и она еще не успела разобраться во всех тонкостях взаимоотношений на фирме. Она смотрела на всех своими большими овечьими глазами, хлопала ресницами, с которых обсыпалась тушь, и на все вопросы, которые ей задавали коллеги по работе, отвечала с некоторым запозданием и растягивая гласные. - Да-а. Я сейчас доложу, что Вы пришли, - ответила Яна и нажала кнопочку большого телефона с надписью «Директор». - Сергей Николаевич, к вам Ольга Станиславовна. Сергей Николаевич ничего не ответил и через мгновение он сам открыл дверь кабинета: - Ольга, заходи. - Ну, как ты?- спросил он, когда Ольга вошла, и он затворил двери. - Не знаю, Сергей, - ответила Ольга. Она была с ним на «ты», когда они оставались вдвоем. Он сам ее попросил об этом еще в тот вечер, когда они познакомились. – Не знаю. Николай будет жить, но…,- она не могла сказать, что он будет парализован. Ей казалось, что если только она это произнесет, то это станет правдой, а в эту правду она верить не могла и не хотела. - Я все знаю,- сказал Сергей Николаевич.- Я разговаривал с главврачом. Они помолчали. - Закуришь? – спросил Сергей Николаевич. - Нет, спасибо. Я хотела просить у тебя отпуск и, если ты не против, я прямо сейчас напишу заявление. - Конечно. Мы все оформим. Ни за что не переживай. Что я еще могу для тебя сделать? – спросил Сергей Николаевич. Они сидели в креслах возле его рабочего стола друг напротив друга, и Сергей почувствовал сильное желание взять ее за руку. Но не решился. - Спасибо, Сережа. Ничего не нужно. Я тебе очень благодарна за все, что ты для меня сделал, - сказала Ольга и сама, немного подавшись вперед, положила свою руку на кисть его левой руки. Сергей накрыл ее руку своей правой рукой. Ольга взглянула ему в лицо и увидела, как прямо Сергей смотрел ей в глаза. Она подалась назад и высвободила свою руку из больших ладоней Сергея, которые в последний момент немного сильнее сжались, будто не желая ее отпускать. Стало неудобно. Ольга поднялась, Сергей Николаевич встал тоже. - Я пойду. Мне нужно к нему, - сказала Ольга и направилась к выходу.- Мне нужно к нему, - еще раз сказала она, остановившись в дверях. Сергей Николаевич молчал и только согласно кивнул головой. Ольга уехала домой. На следующий день она была в больнице дважды. Утром, как обычно, и к пяти часам вечера. Вечером дежурный врач проводил ее в палату к Николаю. Он сказал, что долго разговаривать с Николаем нельзя. Не больше пяти минут. О том, что Николай не сможет ходить, говорить нельзя тоже. Это гораздо позже. Сейчас нельзя. Ольга вошла. Возле Николая была медсестра. Она поправляла капельницу. Николай не спал. Он увидел Ольгу. Он мог говорить, но молчал. В голове был туман. Действия снотворных и обезболивающих препаратов уже проходило, боль давала о себе знать, но тяжелый и вязкий туман не уходил из головы. Медсестра закончила с капельницей и ушла. Они остались вдвоем. Ольга подошла вплотную к кровати и так же молча смотрела на Николая. Николай видел ее через щель своего опухшего глаза. Видел не совсем резко, будто через слезу, но смотрел на нее, не отрываясь. Через какое-то время он спросил: - Все очень плохо, Оля? Ольга ничего не смогла ответить. Мужество предало её. Она поднесла сжатые кулаки к губам, съежилась плечами и заплакала, глядя на изуродованное лицо Николая. Николай закрыл глаз, тяжело выдохнул и повернул голову к стене. Боль начал быстро заполнять его тело. Нижней части туловища он совершенно не чувствовал, но именно оттуда – из этого бесчувствия, рождалась боль и заполняла грудь, руки и голову. Он застонал единым непрерывным хрипом. Ольга заплакала в голос и выбежала из палаты. Николай был единственный и поздний ребенок в семье. Так сложилось, что на свет он появился тогда, когда его маме было уже за сорок, а отцу за пятьдесят. Похоронил он их почти пятнадцать лет назад, до описываемых событий, и в один год. Мама умерла первая. Рак. Ей было уже семьдесят три года. Отцу тогда исполнилось восемьдесят два. После смерти мамы отец сразу и совершенно закрылся в своей тоске по ней, и через четыре месяца умер от сердечного приступа. Николай был излюбленным, как это и бывает с поздними и долгожданными детьми, но не был избалованным ребенком. Отец, кадровый военный, выйдя на пенсию, всецело был занят воспитанием Николая. Они были настоящими друзьями. Это вообще случается редко: чтобы отцы и сыновья были друзьями, но в случае с Николаем все было именно так. Отец учил его плавать, разводить костер, подтягиваться на турнике, удить рыбу и много, очень много с ним разговаривал. Когда Николай подрос, они, вместе с друзьями отца, каждое лето уходили в походы. Уже к пятнадцати годам Николай обладал всеми навыками, которые позволили бы ему выжить в лесу, в степи, в пустыне. И это Николаю очень нравилось. И этим он очень гордился. И отцом своим он гордился безмерно. Мать Николая была настоящей офицерской женой. Она была учителем литературы, и вместе со своим мужем поменяла бесчисленное количество гарнизонов и школ. Это была очень спокойная, мудрая и научившаяся ждать женщина. Для Николая она была домашним уютом, чтением на ночь, запахом пирогов и самой лучшей мамой на свете. После школы Николай поступил в Военное Училище. Да по-другому и быть не могло. Ему казалось странным, чтобы мужчины хотели быть кем-то еще, кроме как быть военными. В его юношеской душе настоящий мужчина мог быть только офицером. И он был почти уверен в том, что людям военным, все остальные не военные гражданские мужчины завидовали, а их жены завидовали женам военных мужчин за то, что у них есть такие мужья! Николай на всю жизнь запомнил свой выпуск в Военном Училище. Они, только что одевшие офицерскую форму, сильные, молодые, красивые и подтянутые стояли на плацу, выслушивая поздравления командования и готовясь пройти парадом. Родители Николая стояли среди родственников выпускников на аллее, которая шла параллельно плацу. Николай знал, что они там, но никак не мог поначалу их разглядеть. И в какой-то момент он отчетливо увидел лицо отца и мать, стоящую рядом и державшую руку отца своими двумя руками. Было лето. Был июнь. Было много зелени. И вдруг, вся эта зелень и все другие лица и фигуры людей будто растворились в единой зеленой солнечной палитре, и Николай какое-то мгновение не видел никого, кроме своих отца и матери. Он видел их ясно и четко, и на всю жизнь сохранил это в памяти, как самую главную фотографию своей жизни. Именно эта «фотография», как стоп-кадр из фильма в старом кинотеатре, когда лента останавливается, перед тем, как расплавиться, именно этот кадр загорелся перед внутренним взором Николая в момент столкновения. Авария произошла на мосту «Патона». Николай очень торопился и выскочил на встречную. Так же на встречную вылетела машина из противоположного ряда. Ни влево, ни вправо отвернуть было невозможно ни Николаю, ни той другой машине. Он ударил по тормозам, но машина не слушалась. Осенний дождь превратил дорожное полотно в скользкий глянец. Машины несло навстречу друг другу со скоростью триста километров в час. Затем было пробуждение в больнице и потеря сознания от боли. Затем туман и фигура Ольги, стоявшей возле его кровати. Ее молчание, и ужас на ее лице, и слезы. Она не дотронулась, не сказала никаких слов, она будто боялась об него испачкаться. - Все очень плохо, Оля? Ему самому было страшно произнести эти первые слова. Но она не имела права молчать в ответ. Не могла она вот так оставить его с надвигавшейся болью один на один. Никто во всем целом мире, никто, кроме нее не мог спасти его. Но она не смогла. Боль становилась сильнее. Николай услышал, как в палату вошла медсестра. Прошло несколько мгновений и спасительное забытье погрузило его в темноту. Николай уснул. На следующий день Ольга в больницу не приезжала. К вечеру ей позвонил главврач и сказал, что Николая вновь переводят в реанимационное отделение, так как его надо готовить к следующей операции. Еще он сказал, что ночью Николаю стало хуже. Долго не могли стабилизировать давление. Ольга ничего не говорила в ответ кроме «Да» и «Я поняла». В конце разговора, после некоторой паузы, Иван Степанович спросил: - Ольга Станиславовна, вы случайно вчера не проговорились о том, что он будет парализован? Вы не сказали ему этого? - Нет, - ответила Ольга. - Хорошо. До свидания, Ольга Станиславовна. Я буду держать вас в курсе. Ольга положила телефон, забралась с ногами на диван, укуталась пледом и, забившись в угол дивана, неотрывно смотрела на этот самый телефон, по которому она только что разговаривала с Иваном Степановичем. За окном шел дождь. В квартире было холодно и невозможно было согреться. Умер Николай через месяц. У него просто остановилось сердце во время операции. Хоронили Николая в конце ноября. В день похорон было холодно и лил сильный дождь. Из-за дождя церемония была скомкана и прошла быстро. Как-то технически прошла. Николая похоронили так, как прощаются с дальним родственником, который за чем-то приехал и которого не проводить на вокзал нельзя, и там, на вокзале, особенно если льет дождь, родственника стремятся быстрее усадить в поезд и отправиться домой, чтобы не намокнуть и не простудиться. Похоронили Николая на Байковом кладбище. Все расходы взяла на себя фирма, в которой работала Ольга. Ее шеф, Сергей Николаевич, до самого последнего дня принимал деятельное участие и, как впоследствии говорила Ольга, без него она бы не справилась. Деньги на лекарства, на врачей, на гроб, на траурную церемонию – все эти расходы Сергей Николаевич взял на себя. Дальнейшая жизнь Ольги складывалась вполне удачно. Через год после похорон Николая она стала партнером на фирме Сергея Николаевича. Секретарь Яна, начальник канцелярии Вика и менеджер Анжела – были уволены с работы по «собственному желанию». Сергей Николаевич сделал Ольге предложение, но когда та отказала, у него как камень с души свалился. Его вполне устраивали те легкие и ни к чему не обязывающие отношения, которые установились у них с Ольгой. Эти отношения даже в чем-то помогали работе, они придавали ей больший интерес и создавали еще один канал для взаимопонимания руководства. Ольга оказалась сильным руководителем и прекрасным переговорщиком. Благодаря ей фирма в большем количестве стала получать новые контракты и прибыль росла так, как никогда ранее. Уже через год Ольга смогла купить себе новую квартиру и съехать, в конце концов, с «той старой квартиры». Квартира новая была больше, в ней был сделан удобный и красивый дизайнерский ремонт, и ничего не напоминало о Николае, разве что только несколько фотографий, на который Ольга с Николаем и детьми, были поставлены в тех местах интерьера, где указала дизайнер. Работа Ольги была связана с большим количеством командировок, поэтому ее дочери – Даша и Света – все чаще жили с родителями Ольги. Все в жизни Ольги было хорошо. Только вот однажды осенью в конце ноября, когда она вернулась из очередной поездки в свою новую и пустую квартиру, необъяснимая тоска будто проснулась в ее душе, она будто спала там два года и только сейчас заявила о себе. Она вырвалась из Ольги горьким вздохом и камнем улеглась на ее груди. Это было так неожиданно, что Ольга едва не задохнулась. Она подошла к окну, порывистым движением растворила его и во всю свою грудь вдохнула холодный влажный воздух ноября. Ей почему-то вспомнилась та старая женщина, которая два года назад подсела к ней в метро и напомнила ей бабушку, которой у Ольги никогда не было. Ей очень нужно было тепло и сочувствие, но рядом никого, кто дал бы ей это тепло, никого не было. Ольга завыла белугой и, упав на диван, впервые по-настоящему заголосила о Николае: «Прости! Прости! Это не я! Это авария! Я просто не смогла…прости...». Дождь за окном припустился сильнее, будто отвечая Ольге. Будто давая что-то понять. Будто кто-то ее прощал.
Рубрика "Я - Корреспондент" является площадкой свободной журналистики и не модерируется редакцией. Пользователи самостоятельно загружают свои материалы на сайт. Редакция не разделяет позицию блогеров и не отвечает за достоверность изложенных ими фактов.
РАЗДЕЛ: Новости политики
Если вы заметили ошибку, выделите необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редакции.